Украинец Юрий Миненко — известный в мире контртенор (самый высокий из мужских оперных голосов). Громкое признание он получил после выхода в финал конкурса BBC «Певец мира». Сейчас этот исполнитель выступает на одной сцене с первыми мировыми звездами. Впереди у него главная партия в «Адриане в Сирии» Перголези в венском Theater an der Wien. Потом — Ринальдо в Хемнице. Далее — Швейцария: он будет петь Секста в «Милосердии Тита». Есть много других международных проектов. В интервью DT.UA певец рассказал о трудностях, которые ему пришлось преодолеть на пути к успеху, о физические и творческие травмы, которые понес через режиссеров; о том, как барочная музыка может превратиться на рок-концерт.
— Юрий, значительная часть вашего репертуара — это барочная опера. Но почему эта музыка практически не звучит в Украине?
—Я не понимаю, почему барокко не популярно у нас, ведь это очень хорошая музыка. Может, нет организатора? Нет человека, который сможет дать старт популяризации этого направления? Впрочем, отдельные пропагандисты есть. Например, я знаю, что в Киеве, в Доме органной музыки, проводят барочные вечера, и на очень приличном уровне. В Одессе тоже поют барокковую музыку.
— Но если говорить о постановку барочной оперы — с чего должны начинать?
— Я только за самые известные барочные оперы, которые на слуху. «Орфей и Эвридика» Глюка, конечно же (премьера этой оперы должна была состояться в Одессе осенью 2016 года, но пока ее отложили. — Г.С.). Это античная история, которая известна всем: любовь, смерть, предательство.
— Потом, видимо, «Ринальдо» Генделя?
—Правильно. «Аріодант» — тоже шикарная опера. Она очень сложна постановочно, потому что там нужны и голоса соответствующие, и дирижер, который хорошо разбирается в барокко: музыка там непростая. «Аріодант» считается золотым шедевром опер Генделя. В апреле прошлого года у меня была премьера в партии Аріоданта в Лозаннском опере, и она отлично прошла.
— А как вокалистам готовиться к исполнению барочной музыки? У нас же не учат этой манеры. Как вы с этим справились? У вас есть западный коуч?
—Нет, я обхожусь без коучей. Я занимался в Одесской консерватории, где в моем классе был прекрасный концертмейстер Тамара Павловна. Мы до сих пор с ней работаем, если мне надо что-то «почистить». А вообще я просто слушаю много оркестровой музыки. Слушаю стилистику Моцарта, Бетховена, Баха, Перголези.
У каждого композитора есть свои краски. Я занимаюсь самообразованием, как, наверное, многие музыканты во всем мире.
Считаю, что, имея классическую постановку голоса, техническую базу, можно, если имеешь желание, исполнять любую музыку. Поскольку техническая база исполнительства одинакова для всех голосов. Контртенор, бас, сопрано — никакой разницы. Манера — это стилистика, штрихи, стиль исполнения, слово. Это несложно, это надо слушать. С этой точки зрения настоящей школой для исполнителя Моцарт. После Моцарта можно петь все.
— А в Украине эту школу проходят? Я знаю, что много наших вокалистов, попадая на Запад, испытывают огромные трудности именно из-за нехватки навыков исполнения Моцарта.
—Это индивидуально. Все зависит от педагога. Моцарт — очень сложная музыка для исполнителя. Там есть определенные рамки, за которые выходить просто нельзя. Или ты изучаешь эти рамки, или ты просто не можешь всего этого петь. Другого варианта нет.
— Вы с самого начала учились как баритон. А как контртенор понимает, что он контртенор?
— Это сложно. Начнем сначала. У меня была поздняя мутация, после 16 лет. Когда я поступил на первый курс Житомирского музыкального училища, у меня был альт-сопрано, детский голос. Как-то в училище мне предложили спеть арию Жареного Гуся Карла Орфа, 12-1 номер его кантаты Carmina Burana. Это был интересный эксперимент, и всем он очень понравился.
Тогда были модны отчеты областей в Киеве, именно на одном из таких отчетных концертов и состоялся мой дебют как контртенора.
Потом я пел сцену Орфея с фуріями, тоже в Киеве, с оркестром радио и телевидения и хором Житомирского музыкального училища. Потом пришло время поступать и учиться дальше. Я пел как баритон небольшого наполнения с окраской тенора, у меня проблемы были с верхами. Понятно, что было тяжело, я этому не учился, пел нижним грудным регистром и не мог выдерживать длительных нагрузок.
Два года я учился в Одесской консерватории как баритон, и мой педагог, покойный Юрий Ефимович Тетеря, увидел, что мне действительно тяжело так петь, и он слышал, что у меня есть небольшой опыт пения контртенором в Киеве. Вот он и говорит: «А давай ты попробуешь спеть так». Я говорю: «Да с удовольствием!» Мы взяли благословение у Галины Анатольевны Поливановой (заведующей кафедры сольного пения Одесской национальной музыкальной академии им. Неждановой. — Г.С.), и она сказала: «Ну, попробуйте. Почему нет, а вдруг уйдет?» Так я начал учиться уже как контртенор.
— До этого в Одессе уже были такие случаи?
—Нет. Мало того: я первый контртенор в Украине, который закончил консерваторию как контртенор. Потому Василия Слепыш, который закончил Львовскую музыкальную академию, заставили сдавать выпускной экзамен как баритона. Он прекрасно пел, я помню его записи на украинском телевидении… Когда я начал учиться уже в контртеноровій манере, не все восприняли это спокойно. Разные были трения по этому поводу.
— Почему?
—Ну, зачем требуется сопрано в штанах, и прочее. Даже признанные профессионалы не понимали специфики этого голоса, не понимали, насколько большой музыкальный пласт за ним стоит. Они просто не были знакомы с этой музыкой. Сейчас, конечно, те самые профессора уже воспринимают это как нормальное явление, признают, что есть такая ниша.
— Какой репертуар у контртенора?
—Репертуар огромный. Начиная с Ренессанса, с Франческо Кавалли, и заканчивая поздним барокко. Очень много современных композиторов тоже пишут для контртенора — например Леонид Десятников, чью кантату я пел в Москве. Отличная современная музыка, интересная мелодика. Или современный французский композитор Марк-Андре Дальбаві, в исполнении вокальных произведений которого, Sextine-Cyclus и Sonnets, я также принимал участие. В контртенора есть краски, которых нет в других голосов. В Европе очень много хороших контртенор. Но между собой они тоже отличаются. Скажем, есть камерные голоса, которые прекрасно поют кантаты, камерную музыку. Филипп Жарусскі, например. Он необыкновенный певец! У него есть, конечно, и оперы, но в опере он не такой убедительный, как во французской и камерной музыке. Я его поклонник, я с ним лично знаком, он очень грамотный музыкант. Я тоже исполняю камерную музыку, мне это нравится, но я мыслю себя как оперный певец.
— Большая конкуренция среди контртенор?
—В оперных — нет. Пять-шесть, этого достаточно. А вообще дело не в конкуренции. Дело в отношении: если ты это любишь, ты этим живешь, ты всегда найдешь себе работу и свою нишу. Если постоянно думать о конкуренции, то что же тогда делать баритонам, тенорам, сопрано? Контртенор — это специфическая ниша только для Украины и России, но не для Западной Европы.
В Америке тоже есть соответствующие постановки, но в небольших театрах. Большие театры боятся ставить на контртенор — это все-таки необкатаний голос. Тут не знаешь, чего ожидать. Не каждый контртенор может пропеть большую оперу в большой зал.
— То есть сомнения в самих певцам?
—Думаю — да. В силе голоса. В специфике выполнения. Я общался с арт-директорами крупных театров и понял, что они больше доверяют меццо-сопрано, контральто: они уже проверены. Для них контртенор — это что-то такое хрустальное, нежное, что может сломаться.
— Получается, что даже на Западе эта тема еще не исследована?
— В принципе да. Поскольку эта тема молодая. Эта ниша начала заполняться с 1950-х годов. Альфред Деллер (британский контртенор, руководитель ансамбля The Deller Consort. — Г.С.) первый начал петь таким голосом, он делал это прекрасно. Потом были Джеймс Боуман, Дэвид Дэниелс — метра, сейчас уже широко известны. Если говорить об Украине, то просто нужны люди, которые будут раскручивать это направление. Например, я готов петь, я пел три года подряд сольники в Национальной филармонии Украины в Киеве. Люди ходили, слушали.
В Одессе у меня тоже были сольные концерты, собиравшие полные залы. То есть людям интересна эта музыка. Я всегда иду навстречу, когда есть возможность что-то сделать в Украине. У меня много идей, у меня огромное собрание партитур, которые никогда не исполнялись ни в Украине, ни в России. Но нужен человек, который этим будет заниматься. Я как певец не могу брать на себя продюсирование и все остальное.
— Расскажите о своем участии в проекте «Певец мира» в Кардиффе, где вы стали первым контртенором в истории этого знаменитого конкурса BBC. Как вы там оказались?
—Случайно. Я был в Барселоне, где мне присудили звание лучшего контртенора на конкурсе вокалистов Франсиско Виньяса. Там мне подарили буклет всех мировых конкурсов. Я листаю, смотрю ВВС, серьезный конкурс, вот бы мне туда попасть! Прошло три года, думаю: а не подать ли мне туда документы? Собрал все нужное и отправил в электронном виде. И тут мне через неделю отвечает музыкальный директор конкурса, говорит, что я его очень заинтриговал.
Сообщил, что будет прослушивание в Киеве, в Доме ученых (сейчас они по записи выбирают, а в 2009-м он лично всех выбирал) и попросил приехать прослухатися.
Я на тот момент пел в церкви, вечером служба, мне звонят из Киева, из Министерства культуры и говорят: «Завтра прослушивание у нас, вы дали заявку. Можете петь в одиннадцать». А я в Одессе, дождь льет, срываюсь со службы, беру билет и вечером поездом еду в Киев на прослушивание. Приезжаю в Киев, а тут мокрый снег, холодно. Я не готовился вообще. Вокруг именитые солисты опер, шикарные голоса, а я совсем зеленый еще. Думаю: что я вообще здесь делаю?
Пригласили меня, сказали, что за пятнадцать минут уже петь, а я не распевался даже. Но… у меня же закалка церковное. Пропел! И директор конкурса сразу сказал: «Вы прошли. Я хочу видеть вас на этом конкурсе». Так я попал в Кардифф. Мне все полностью оплатили. Я был в шоке: визы, расходы — со мной еще так никто и никогда не церемонился. Я чувствовал себя там как с родными людьми, я плакал, когда возвращался оттуда. После конкурса (Юрий Миненко стал финалистом. — Г.С.) меня заметили агенты, начали предлагать работу.
— Что было первым серьезным проектом?
—Мангейм. Там есть усадьба Шветцинген, где я пел Аннія. Я второй человек, который пел эту безумную партию в моцартовском «Милосердии Тита». Я ехал в Германию и думал: «Боже, как я это буду петь! Она же в диапазоне сопрано, все речитативы в диапазоне, на переходниках». И я сделал все нормально. После этого были Бирмингем, США, сольник в Вашингтоне, проект в Санта-Фе. Так все и закрутилось. Но стараюсь свой график выстраивать так, чтобы по максимуму уделять время семье.
— Найхимерніша оперная постановка, в которой вам приходилось участвовать?
—Знаете, все они причудливые. Каждая по-своему. У меня только две-три постановки за всю жизнь были не вычурные. А в основном все постановки шокируют, а потом привыкаешь. В моей первой постановке в Германии режиссер заставлял меня на первом речитативі крутиться и при этом петь речитатив. Для меня это был шок. Но мы все сделали. А петь и кувыркаться? Ты весь в синяках, но это интересно. Это и есть жизнь на сцене, я понимаю для себя, что без этого было бы скучно.
— А что скажете про «Руслана и Людмилу» в постановке Дмитрия Чернякова в Большом?
—Это не самая скандальная спектакль из тех, в которых я принимал участие. В Германии есть такие постановки, что «Руслан и Людмила» — просто спектакль для детей.
Большинство современных режиссеров не имеют к опере никакого отношения. Это, скорее, театральные режиссеры, они видят певцов прежде всего как актеров. Сейчас все занимаются драматической постановкой и пением. Для меня это интересно, мне нравится так работать. Иногда даже легче сыграть в драматическом спектакле, чем спеть сольный концерт. Когда у тебя есть задача, чувства сочетаются с музыкальной частью. Оперный
театр в том виде, в котором мы его знаем, пережил себя еще 50 или 40 лет назад. Теперь люди хотят экшена.
— Что вы больше всего цените в оперных диригентах?
—Профессионализм и музыкальность. Мне повезло со всеми дирижерами, с которыми я работал. У таких профессионалов ты действительно учишься. К ним ты приходишь с открытым ртом, и в них не петь практически невозможно. То есть они все разные: кто-то бывает более интеллигентным, кто-то классическим, кто-то бывает «зажигалкой» для всей команды. Я с Михаилом Юровским пел концерты — это для меня один из эталонов дирижера, который дирижирует, а делает абсолютно все. Я не понимаю этого, это — магия. Владимир Юровский, его сын, тоже замечательный человек и дирижер, образованный, интеллигентный.
— В чем лично для вас заключается привлекательность барочной музыки?
—Барочная музыка может быть и изящной, и хрустальной, и неудержимой, как рок-музыка. Когда контртенори собираются вместе, у нас получается практически рок-концерт! Публику просто качает. Моя мечта — привезти в Украину трех-четырех контртенор и сделать здесь такой концерт, который просто перевернет сознание публики!
https://dt.ua/CULTURE/yuriy-minenko-...krayini-_.html
Источник